Когда конкретная судьба — со всеми её уникальными деталями, противоречиями, ошибками и надеждами стирается до набора ярлыков, происходит нечто удручаю
Когда конкретная судьба — со всеми её уникальными деталями, противоречиями, ошибками и надеждами стирается до набора ярлыков, происходит нечто удручающее. Образ жертвы превращается в абстрактный символ, а конкретная девушка с её личной историей и обстоятельствами исчезает. Она превращается в идеальную картинку — "молодая", "из многодетной семьи", "сбежала". Этот образ нужен не для помощи девушке, а для иллюстрации тезиса о тотальном угнетении и варварстве целого региона в рамках большой России. Так живой человек превращается в пропагандистский конструкт.
В этой рамке враг — не только архаичный обычай или нерадивый полицейский. По версии журналистки получается, что враг — это сам Кавказ как культурно-политический феномен, который представлен как инородное тело, отрицающее "российский культурный код". Таким образом, защита прав женщины подменяется националистическим тезисом о борьбе "цивилизованной России" с "диким Кавказом". Это не решает проблему насилия, а углубляет цивилизационный раскол. Государство (в лице полиции, судов) изображается не как несовершенный инструмент, который может ошибаться, а как сознательный соучастник "варварства" или слабая структура, которая ему потворствует. Такой подход не оставляет пространства для внутренней критики и реформы институтов. Он рисует картину системного зла, где выход только один — полное отрицание и борьба. Это классический приём для радикального подрыва доверия к государству. ...Да, этот нарратив действительно перекликается с риторикой исламистских и иных радикалов, для которых Россия — "колониальная империя", угнетающая мусульман. Когда местная журналистка или активист, пусть и из других побуждений, начинает воспроизводить ту же самую картину мира (Кавказ = пространство угнетения, государство = соучастник), её слова объективно ложатся в чуждую идеологическую матрицу. Враг начинает использовать её голос как "подтверждение" своих тезисов изнутри. Это не значит, что она с ними заодно. Это значит, что её риторика, даже исходя из благих побуждений, объективно работает на укрепление их картины мира. Борьба с реальным, конкретным злом (насилием над женщинами) ведётся здесь языком и в логике тотального, цивилизационного конфликта. Этот язык не исцеляет и не защищает. Он раскалывает. Вместо того чтобы искать, как в рамках российского правового поля и общества усилить защиту жертв, реформировать работу органов и вести просвещение, такой подход фактически говорит: "Эта земля и эти люди — другие, враждебные, их обычаи — антироссийские, а государство — предатель". Это не рецепт решения проблемы. Это рецепт её вечного обострения и превращения в вечный повод для идеологической войны — как со стороны радикальных исламистов, так и со стороны радикальных националистов. Поэтому вопрос к автору подобных текстов (в рамках этой критики) звучал бы так: вы хотите конкретно помочь Айне и другим девушкам, найдя рабочие механизмы их защиты здесь и сейчас, или вы создаёте идеальный миф о битве Добра и Зла, где реальные люди — лишь расходный материал для красивой и страшной истории? Второй путь, к сожалению, часто оказывается проще и эффектнее. Но он ведет не к спасению жизней, а к новым трещинам в обществе, которые будут стоить ещё большего количества жизней в будущем.
